Игорь Белый (bujhm) wrote,
Игорь Белый
bujhm

Приглашаю в книгу!

Уважаемые художники и фотографы, этот пост для вас!

Я задумал издать книгу уличного музыканта и певца Алексея Воронина - "Республика Арбат". Как следует из названия, это не простой певец, а арбатский, и это кое-что да значит для меня.
По жанру это не художественная литература, это нечто вроде дневниковых записей, впечатлений. День за днём человек поёт на Арбате под гитару, меняются лица слушателей, льёт дождь, ходит солнце. Поёт свои песни - просто так, не для денег. Вечером записывает - что и как происходило, припоминает детали, выражения лиц, настроение. Мне это всё очень знакомо.
Я тоже когда-то пел на Арбате, просто так. Поэтому мне близка эта книга.

Это было в конце 80-х. Правда, до своих собственных песен я тогда не дорос. Пел Розенбаума - "Под зарю вечернюю...", "По большому сибирскому тракту...", "Задремал под окном есаул..." Пел рубцовскую "Во мраке вьюга..." Щербакова орал - "Баб-эль-мандебский пролив" и "Крым". Много чего тогда пел, что уже не помню. Были у меня специальные две арки, где звук хорошо расходился, и, как правило, в выходные дни одна из них точно была свободна. И приключений у меня тогда хватало на задницу, но зато и хороших людей было много.

В общем, я хочу осуществить эту книгу. Как дань собственному прошлому или просто потому, что кроме меня её никто не сделает.
И поэтому у меня вопрос к фотографам и художникам - не хотите ли поучаствовать? Если есть у вас в архиве, конешно, арбатские темы. Нужна обложка, а при хорошем раскладе - и иллюстрации. Обложка цветная, иллюстрации - чёрно-белые, скетчевые. Проект мой некоммерческий, поэтому в качестве гонорара отдарюсь книгами. А к книге будет приложен и диск автора.

В книгу войдут две вещи - "Республика Арбат" и "Гитариада" (там не только про Арбат, но и про Грушинский фестиваль, и про АП немного).
Вот несколько отрывков из них -





Ветер и холод

     На Арбате ветер, ветер и холод.
     Ветер весело гонит по арбатской мостовой обрывки газет, пустые жестянки и прохожих. Как будто подметает его невидимой шустрой метлой. Девочки-подростки просят на хот-дог. Они тоненькие, как соломинки. Кажется, если бы у каждой из них был зонтик, стайка мери поппинс весело летала бы над Арбатом. Им тринадцать лет, они сбежали из дома, но здесь им холодно и голодно, ведь на Арбате ветер. Ветер и холод.
     В переходе парень. Он подстраивает соло-гитару, прислушиваясь к ней и поглядывая по сторонам. Улыбается, но как-то грустно, самому себе. Сумка для денег. Она перед ним, немного выставлена вперед. Начинает играть и играет как гений. Дает жару как Джимми Хендрикс. Но не спасает сегодня его гитара-соло, ведь на Арбате ветер. Ветер и холод.
     У театра трое молодых ребят. Стоя в обнимку, они исполняют песню, такую громкую, неуместно веселую, а ветер в небе тучи гонит, как пастух стадо телок, и зол, и молод, и на Арбате ветер, ветер и холод.
     Ветер и холод.

Иногда я испытываю к моей гитаре нежность

     Настоящую нежность. Когда я еду на Арбат вечером в метро, и мне хочется спать, я обнимаю ее покрепче и прижимаю к себе. Я закрываю глаза, пристраиваюсь поудобней и начинаю мирно дремать. И чувствую тогда живое тепло гитары на груди. И настоящую нежность к ней. И мне хорошо. А когда открываю глаза, то вижу напротив девушку, которая смотрит на нас удивленно и улыбается. Наверно, со стороны я и моя гитара действительно выглядим странно. Мысль эта мелькает мальком в теплой воде ручейка и тут же исчезает. Остаются только эти солнечные блики по воде, теплый ветерок по лицу и блаженная дрема до ст. м. Смоленская.

Крысы

     Это было похоже на неприятный сон. Они посыпались в подземный переход, как крысы, и повалили мимо густой молчаливой толпой, все в одинаковых черных или серых куртках спортивного образца, обритые наголо, похожие друг на друга не столько одеждой, сколько лицами - одинаково наглыми и жесткими. И веяло от этих лиц какой-то холодной угрозой, даже - опасностью. И я почему-то спросил их: "Что вам спеть, ребята?" И один из этой темной толпы на ходу ответил мне: "Что-нибудь блатное". А другой на ходу обернулся и посмотрел, и была в его взгляде какая-то злая радость. Но ни тот, ни другой не остановились. А поток бритых голов и черных курток все не спадал, все тек и тек мимо. Это угнетало. Чтобы подбодрить себя как-то, я стал петь им про старых друзей, и мои слова о старых друзьях и встречах с ними никак не отражались на каменных лицах идущих, как будто я пел истуканам или зомби. А может, это не так, и в каком-нибудь мальчишеском сердце, хотя бы в одном, спрятавшемся за каменную маску равнодушия, шевельнулось доброе чувство? Я очень надеюсь на это.
     Откуда они вообще появились здесь, на Тверской, где нет ни рабочих районов, ни стадионов? Куда так торопились? Никакой атрибутики - ни шарфов, ни знамен. Однако движение их представлялось странно-осмысленным. Как будто впереди шел человек с дрянной дудочкой и вел их, этих несчастных бритых зомби, куда-то, а куда - знает только он сам.
     Лично я только рад тому, что они прошли не задерживаясь.

Ощущение жизни как праздника

     Минутами на Арбате меня охватывает эйфория.
     Вот две девушки долго оглядываются, уходя, а я вдруг улыбаюсь им и приветливо машу рукой - это меня охватила эйфория от ощущения жизни как праздника. И незнакомые девушки тоже приветливо машут мне ручками. И с этого мгновенья мы вроде бы не такие уже и незнакомые друг другу. Да, здесь, на Арбате, как, впрочем, и вообще в жизни, наверное, люди намного охотней улыбаются, нежели грустят. Что ж, поучимся у жизни улыбаться.
     Вот идет очередной бритый череп с золотой цепью на шее и "Золотой бочкой" в руке - улыбнемся и ему, не жалко. Улыбнемся спокойной философской улыбкой - мол, я понимаю, парень, ты весь вон какой - и цепь на тебе златая, и пухлая барсетка в руках, и у тебя свои, достаточно жесткие правила по жизни. А я никакой не крутой - я обыкновенный. Сижу вот здесь скромно, в сторонке, лелею в руках гитару, что-то играю. В моей улыбке нет ничего ни обидного, ни двусмысленного - просто я радуюсь солнцу и свету, жизни. Такие дела.
     Вот идет женщина лет под пятьдесят. Видно, что у нее очень много забот и дома, и на работе. Очевидно также, что со всеми этими заботами она успешно справляется, хотя и крутится как заведенная. Но главное, что написано на ее лице, не это. Главное - ничего, кроме этих забот по дому и на работе, ее уже не интересует - улыбнемся и ей, хотя она и не заметит этого. Признаемся себе: нам трудно улыбнуться ей, озабоченной женщине под пятьдесят, - внешнюю привлекательность она давно уже потеряла, а мягкость и доброту старости еще не приобрела, но мы все-таки улыбнемся. Вспомним какой была наша мама в пятьдесят лет - сильная и надежная, вся в хлопотах о нас, слабых и нуждающихся в защите. Это сейчас она стала другой, седой и маленькой, такой похожей на ребенка. Так что это просто возраст такой чумовой. Озабоченность, уверенность в своих силах - это пустое, это все пройдет. Придет мудрость и доброта. Улыбнемся же и ей, женщине под пятьдесят.

Что оставляют порой на чехле, кроме денег

     Это очень трогательно. Белая конфетка "Рафаэлло" (очаровательная девушка, преподнесла как цветок, с улыбкой), два вкусных пряника (двое ребят, разговор о гитарах), яичко сырое куриное (пожилая женщина, целлофановый пакетик с десятком яиц и слова сочувствия), жевачка "Джуси фрут" (мальчишка, спросил можно ли положить жевачку, а как я могу ему отказать?), леденцовая конфетка (вернувшийся благодарный азербайджанец, которому я подыграл, когда он пел свою восточную песенку, и зачем мне конфетка?), спелый банан (пожилая сердобольная женщина, опустив глаза), пиво (Балтика №3, Клинское Голд, Клинское специальное - все марки и всех угощавших не вспомнить и не перечислить ни за что!).

Вторник, 24 августа

     Везет же мне на вежливых милиционеров! Подземный переход, оказывается, принадлежит Торговому центру. Ходит здесь, оказывается, элитная публика. Депутаты государственной думы, оказывается, достали милицию окончательно - жалуются и жалуются, и зачем ему, вежливому интеллигентному сержанту, эти проблемы? Меня, оказывается, имеют полное право препроводить в отделение и вообще гитару реквизировать, потому как (взгляд в приоткрытую сумку) - вот она, индивидуальная предпринимательская деятельность, на дне сумки блестит белыми и желтыми монетками. Так что предлагается разойтись мирно. Я совсем не против мирно разойтись, но здесь так хорошо поется, здесь меня так хорошо слышится, в отличие от Арбата, и мне безумно жаль этого места. И я, конечно, не могу не рассказать об этом вежливому сержанту, я начинаю лепетать, что вот, мол, в прошлую субботу ко мне тоже подходили двое ваших коллег и ушли, спросив только, что за песня, которую я пою. Композитором обозвали, но не тронули. На что получаю суровый справедливый ответ, что это не его, милицейского сержанта, дело, но чтобы в его смену меня здесь не было. Тогда я иду дальше - начинаю интересоваться, когда у него смены, на что сержант отвечает уклончиво, что график у него плавающий. Делать нечего - пакуюсь и грустно ухожу, вспоминая последние полчаса в элитном переходе у элитного торгового центра:
     - девушка из компании, проходящей мимо, не останавливаясь, на ходу, полуобернувшись - у вас красивый голос! - разве не приятно?
     - три подвыпивших мужичка, все в костюмах, немного старомодных, но солидных. Видимо, друзья, давно не видевшиеся и хорошо поддавшие на встрече - поем Поле, русское поле. Очень медленно и очень душевно. У "лидера" тройки, крепкого мужичка средней комплекции, действительно неплохой голос. Только очень тянет, но это явно оттого что хорошо принял. Аккомпанирую, на ходу подбирая аккорды. Второй товарищ, самый крупный из друзей и самый трезвый, - курит, не поет, только иногда снисходительно улыбается. Третий - самый мелкий и самый пьяненький, старательно подтягивает первому, но получается у него неважнецки - голосок тонок и ломок. Большие очки то и дело съезжают с растекшейся пьяненькой физиономии, да и сам он постоянно норовит куда-то съехать, но друзья удерживают. Я твой тонкий колосок - уверенно дотягивает лидер до конца. Крепкое мужицкое рукопожатие на прощанье - друзья довольны;
     - мальчишки-роллеры, сыплющиеся, как горох, в переход из-за поворота, дружно гремящие роликами по плитке, с недоумением оглядывающиеся на голос - в их мире, мире веселых роллерных скоростей и крутых поворотов человек с гитарой, поющий песни в старомодном мелодическом, не-рэп стиле, думаю, донельзя странен; пропадают из поля зрения так же быстро, как и появляются;
     После инцидента с милицией опасаюсь, что и на Арбате случилось то же самое - злобствуют горе-депутаты и привередничает элитная публика, но - нет, смотрю, играет народ и поет, веселится и ликует - тусуется. Вот кудрявый паренек с русскими гуслями, как всегда чарующе перебирающий струны и хорошо поставленным голосом великолепно поющий старинные русские песни - тесная компания подсевших поближе, чтобы лучше слышать. Вот розенбауманец, великолепнейше копирующий голос и самую манеру исполнения А. Р. Порой мне кажется, что он поет даже лучше автора - как всегда, широкий круг почитателей. И я, пристроившийся на свое место, не доходя театра, - опять один. Пою своим сильным "прорезавшимся" голосом вещь за вещью. Слева бушует представление у театра Вахтангова, там пируют циркачи-пародисты - как всегда классно веселят публику. Дружное и веселое "гы-гы-гы" и "га-га-га" то и дело раздается оттуда. И вот здесь, на Арбате, как и там, в элитном подземном переходе на виду у мальчишек-роллеров минутами я чувствую себя каким-то мастодонтом, мучающим арбатскую публику (ужас!ужас!) даже социальными темами (Я узнал этих добрых людей,/ Я и раньше их вместе встречал -/ На папертях площадей,/ На ступеньках вокзалов,/ Где рекой бесконечной течет/ Бесконечная мира река/ И протянута к миру, вперед/ Рука) Но сам-то я понимаю, что дело не только в темах, а может быть, и не столько. Секрет моего неуспеха у публики еще и во мне самом, в моей жуткой закомплексованности, в каменном неживом взгляде, который появляется у меня, когда я сильно устаю, а устаю я быстро. Но пока я еще ничего, не очень устал, и я пою о трогательной любви Глашеньки к непутному Ваньке, который пошел искать бела света, и давно от него ни письма, ни привета. А Глафира как встанет и сразу к окошку,/ От окошка бежит глядеть на дорожку,/ И стоит, и глядит, как будто не зная,/ Что у Белого Света конца нет и края. И вот первая моя рыбка - молодая белокурая девушка, стройная, худенькая, приближается ко мне с середины тротуара, как всегда немного нерешительно. Ей нравится песенка, и она даже просит спеть сначала. Пою сначала - она подпевает.
     Ее любимая песня Ты меня на рассвете разбудишь, и мы голосим на два голоса, явно фальшивим, чувствуем это и весело смеемся. Друзья-актеры, друзья-оперные певцы, мнимое отсутствие у моей рыбки слуха - откровенная беседа.
Расчувствовавшись, делаю явную глупость, даже бестактность - жалуюсь моей рыбке, что публики у меня ничтожно мало, что тусуются возле меня, как правило, или пьяницы, или люди с тяжелой судьбой, или откровенно странные (вспоминаю заговаривающегося гитариста из подольского подземного перехода с его ста шестьюдесятью рублями за три часа). Рыбка внутренне напрягается, но отважно признается, что у нее тоже тяжелая судьба, и еще утешает меня, горячо убеждая, что те, слева, где "гы-гы-гы" и "га-га-га" - посредственности, а я - непосредственность. И вот тут-то Мое Величество Непосредственность начинает конкретно пропадать.
     А когда я начинаю пропадать, это можно сравнить с процессом, обратном проявке, - я здесь, на арбатской мостовой, я пою, разговариваю, даже улыбаюсь, но меня здесь уже все меньше и меньше, а где я - точно сам не знаю. Я - теряюсь. Мое лицо утрачивает способность к мимике, глаза неумолимо каменеют, песни поются прежним, старым голосом - выразительным, но слабым, как бы притушенным. Сам же я медленно прихожу в отчаянье. Мне кажется, что слушать меня невозможно, находиться рядом неприятно - мне чудится это по глазам все чувствующих женщин. В сущности, мне самому очень неудобно перед ними за себя, я не знаю, куда бы мне деться, и чувствую себя опустошенным, негодным к употреблению, совершенно справедливо забытым всеми. Мне становится странно, что у меня вообще находятся слушатели, и даже в такие, трудные для меня минуты они смотрят на меня внимательными глазами, слушают и говорят, что им нравится. А я знаю сейчас только одно - это опять она, моя застарелая проклятая болезнь - приступ обессмысливания все и вся. Но, к счастью или нет, - я еще и упрям. Один из методов переживания этого состояния - не подавать виду, улыбаться и петь, петь, жить пусть даже с каменными глазами. Так я и делаю. Пою песенку за песенкой, но уже без разбору, без расстановки, все подряд и чем грустней, тем лучше - веду себя откровенно глупо, лезу в бутылку самого себя назло самому себе и всему на свете. К этому времени у меня появляется еще два-три-четыре слушателя, и моя белокурая рыбка видимо считает себя вправе покинуть меня, она просто не выдерживает (слишком много грустного - справедливо замечает она мимоходом). И она улыбается мне, и жмет руку, и уходит даже как будто весело, обещая даже вернуться, вот только прогуляется до Смоленской и обратно. Но я-то знаю наверняка, что она не вернется, что ей хватило меня сегодняшнего вполне и слишком. И когда она не приходит ни через полчаса, ни через полтора меня это не удивляет. Я только вспоминаю слова жены про то, что в мимолетности и необязательности уличных знакомств как раз и состоит их прелесть. Умница моя! - я и сам почти научился находить прелесть в этом.
     Полупьяный, серый от грязи, увешанный феньками, хиппи с бородкой крутится около. То сигаретку стрельнет, то гитарку попросит, то гадость скажет. Ладно, пусть его.
     Две девчушки-подружки с пивком. Маленькие, глазастые и, как любят дружить девушки, - разномастные - светленькая, с короткой стрижкой, и темненькая, с длинными распущенными волосами. Просят спеть о любви, исполняю свой жестокий романс - переглядываются. Не поняла, он что - замочил ее что ли? Какое неожиданное толкование, впрочем, совсем в духе времени. Но песенку решаю немного переделать. Спрашивают как звать. Аристарх. Для вас, улыбаюсь, наверно, дядя Аристарх. Девчушки обижаются и грозятся показать паспорт с двадцатью и еще одним годком каждой. Смеюсь - не надо. Уходят улыбаясь, машут ручками, говорят спасибо - я доволен, с ними, веселушками, и я отошел, повеселел.
     Остаются кларнетист, гитарист и хиппи с бородкой. Кларнетист довольно мило поет что-то очень известное из Э. Пресли. Уходят. Пора и мне. Хиппи привязывается пройтись вместе - очень не хочу и исчезаю из поля его зрения при первой возможности.
     …
     Домой!





Что скажете, фотографы и художники?
Tags: издательство «memories»
Subscribe

  • Электрические овцы

    Иногда в каких-нибудь старых научно-фантастических фильмах мне попадался такой эпизод. Люди далёкого будущего смотрят телевизор. Ну прямо как…

  • "Человек из Касселя"

    Потрясающий моноспектакль показал вчера в Гиперионе Денис Клопов. Это премьера - "Человек из Касселя". Он эту штуку вынашивал очень давно, разные…

  • Город из небытия

    Удивительная история мне попалась летом. Дело было в Америке в 30-е годы. Взрывное развитие автомобильного транспорта и появление бесконечного…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments

  • Электрические овцы

    Иногда в каких-нибудь старых научно-фантастических фильмах мне попадался такой эпизод. Люди далёкого будущего смотрят телевизор. Ну прямо как…

  • "Человек из Касселя"

    Потрясающий моноспектакль показал вчера в Гиперионе Денис Клопов. Это премьера - "Человек из Касселя". Он эту штуку вынашивал очень давно, разные…

  • Город из небытия

    Удивительная история мне попалась летом. Дело было в Америке в 30-е годы. Взрывное развитие автомобильного транспорта и появление бесконечного…